Текст взят с психологического сайта - страница 6



Как известно, американская социальная наука такой теории не имеет. В итоге в отсутствие универсальных постулатов на верхнем этаже теоретической пирамиды в американской социальной психологии вместо научных моделей человека, общества и их взаимодействия "работает" некоторое количество моделей, полностью или частично заимствованных в основном из идеологических и социально-философских воззрений, смежных отраслей науки (биологии, общей психологии и социологии), наконец, суждений здравого смысла.


Каждая из моделей как бы специализируется на том или другом из аспектов сущности человека, гипертрофирует, абсолютизирует ту или иную сторону его жизнедеятельности, представляя ее в отрыве от остальных аспектов. При этом ни в одной из этих моделей не схватывается главное - роль содержательных социальных отношений.


Общее представление о соотношении этих моделей дает таблица, построенная МакДэвидом и Хэрри (табл. 1).


Важно отметить, что в различные периоды развития социальной психологии США авторитет и популярность той или иной модели были различны. Каждая из них на определенном этапе исчерпывала свои возможности, модернизировалась или уступала место другой. Поэтому можно утверждать, что, исследуя эволюцию модели, мы фактически исследуем эволюцию неких теоретических инвариантов (конструкций) в американской социальной психологии. Этот прием представляется плодотворным еще и потому, что традиционный анализ "по направлениям" не позволяет четко выявить общую линию


Таблица1 Основные теории в социальной психологии (по МакДэвиду и Хэрэри (1968, 1974)) столбцы: Теория; Модель человека; Основные представители; источник данных; Основные теоретические аспекты (представления о мотивации); Вклад в социальную психологию, объекты исследований; Оценка статуса в психологической науке.


Психоаналитическая; "Человек желающий"; Фрейд, Юнг, Адлер, Эйбрэхэм, Фромм, Хорни, Бион; Вербальное поведение (приравненное к опыту); Акцент больше на источник энергии, чем на ее направленность; Развитие личности, социализация, агрессия, культура и поведение; Уменьшается (1968, 1974);


Когнитивная; "человек познающий" (думающий); Левин, Хайдер, Фестингер, Пиаже, Кольберг; Вербальное поведение (по которому делается вывод о реальном опыте); Акцент больше на направленность энергии, чем на ее источник; Установки, язык и мышление, динамика групповых процессов, пропаганда, социальная перцепция, "Я"-концепция; Стабильно сохраняет свое значение (1968). Наивысший авторитет (1974);


Бихевиористская; "Человек механический" (реагирующий; Халл, Миллер, Доллард, Роттер, Сиро, Скиннер, Бандура; Наблюдаемое внешнее поведение (опыт имеет второстепенное значение); Энергия - функция от уменьшения драйва, направленность объясняется привычками; Строгость в теории и эксперименте, социализация, социальный контроль, социальные установки; Растет (1968), теряет свое лицо (1974);


Гуманистская; "человек играющий"; Роджерс, Маслоу, Май, Сапир, Фэрис; Вербальный самоотчет (его "понимающая" интерпретация); Иерархически организованные потребности; "Я"-концепция, межличностные отношения, общество и индивид; Увеличивает авторитет (1974).


развития теории в связи с возрастающей тенденцией к эклектическому смешению самых разных теоретических концепций и "мини-теорий" при исследовании конкретных объектов, хотя такая общая линия есть. Американская социальная психология все же вынуждена подчиняться логике объекта исследования, которая пробивает себе дорогу через всевозможные методологические, теоретические и идеологические препятствия.


На первом этапе развития американской социальной психологии доминировала модель человека, сформировавшаяся под влиянием классического бихевиоризма. Ее основным недостатком был "анти-ментализм", отказ исследовать внутренние психические процессы. Отношения с другими людьми трактовались на основе гедонистического принципа наибольшей личной выгоды.


Бихевиористская модель уступила место когнитивной модели, ставящей в центр внимания именно то, что отвергалось бихевиоризмом: сознание как систему знаний (познавательных схем, представлений). Недостатком этой модели явилась ее "мотивационная стерильность", игнорирование внутренних побуждений, интересов, желаний человека.


Эта слаборазвитая сторона бихевиористской и когнитивистской моделей параллельно разрабатывалась в социальной психологии психоаналитиками, а также К. Левиным и его последователями. Очевидное достоинство теорий поля заключается в том, что источник мотивации не замыкается пределами психики индивида, а усматривается во взаимодействии с окружающей средой, в том числе с другими людьми.


Этот аспект сущности человека как социального существа доминирует в модели ролевого человека, основы которой были разработаны более 40 лет назад Мидом. Она переживает в настоящее время период бурного возрождения в различных теориях и течениях символического интеракционизма, завоевывающего все больший авторитет.


Имея в виду сказанное выше, перейдем к краткой характеристике основных действующих в американской социальной психологии моделей.


"Человек механический, реагирующий (reacting)". Основная модель бихевиористски ориентированных теорий. Перенесена из пси-хологии с соответствующим концептуальным аппаратом, куда входят такие понятия, как: стимул, реакция, подкрепление, драйв, уменьшение (редукция) драйва и т, п. Человек трактуется как биог''- гический организм, реагирующий рефлекторно на внешние раздражи-тели. Обладает способностью к научению, адаптируется к условиям окружающей среды по закону эффекта [Торндайк, 1898 г.]: "удоволь-Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 65


ствие впечатывает, боль стирает". Может имитировать других людей, ассимилируя тем самым их опыт, его психическая энергия представляет собой функцию от уменьшения драйва или функционального подкрепления, направленность энергии объясняется привычками. Пластичен, формируется обществом, которое создает внешние сти-мульные условия, действующие как сигналы и подкрепление поведения. Может вступать во взаимодействие с другими людьми (организмами). Его поведение при этом представляет "функцию от вознаграждения, тип и объем человеческого поведения зависят от типа и объема вознаграждения и наказания, которое оно доставляет" [Homans, 1961, р. 79]. Социальное поведение - это "обмен по меньшей мере между двумя людьми деятельностью осязаемой или неосязаемой, стоящей более или менее дорого, прибыльной или проигрышной" [Op.Cit., р. 86].


В приведенном описании нет ни единого привнесенного авторского слова, оно составлено из основных постулатов бихевиористских психологических и социально-психологических теорий. Вместе с тем оно выглядит буквально карикатурой на человека даже с точки зрения здравого смысла, не говоря уже о гуманистических традициях философской мысли. К этой модели с большим основанием можно отнести слова весьма авторитетного специалиста, редактора многотомного издания "Психология: исследование науки" 3. Коха: "Современная психология создала образ человека, который столь же упрощен, сколь и унизителен" [Gross, 1974, р. 42].


Вместе с тем в социальной психологии, как науке о взаимодействии, взаимоотношениях, взаимовлиянии людей не меньшее влияние оказала идеологическая модель - "гедонистического, экономического человека", построенная Бентамом, который задолго до Тор-ндайка был убежден в том, что "нашими суверенными господами являются боль и удовольствие" [Allport, 1968, р. 10]. В отличие от Тор-ндайка он назвал свой закон принципом полезности, пытаясь представить описание поведения человека в буржуазном обществе, основанном на принципах торговли всем и вся, как вечную систему закономерностей поведения человека . Наиболее известные современные "теории обмена" (Хоманс, Тибо и Келли) построены в соответствии с тем же принципом: "законы торговли - это законы природы, а значит, законы Бога" (Бёрк). В частности, для Хоманса "элементарные социальное поведение" есть личный контакт между двумя индивидами, в котором вознаграждение или проигрыш определяют их поведение [Homans, 1961, р. 110].


Мы не видим смысла в том, чтобы останавливаться на каждом из пяти постулатов, предложенных Хомансом в качестве основы для


66 Опыт С111Л: парадигма объяснения


объяснения эмпирических данных многих социально-психологических исследований, поскольку достаточно рассмотреть лишь то, что считается основным достижением Хоманса, а именно, так называемое "правило распределенной справедливости". Оно выводится из пятого постулата, который гласит: "... чем менее выгодно для человека реализуется правило распределенной справедливости, тем вероятнее он будет проявлять признаки эмоционального поведения, которое мы называем гневом". [Homans, 1961, р. 112]. Само правило гласит: человек, вступающий в отношения обмена с другим человеком, будет ожидать, что доходы каждого из них будут пропорциональны расходам - чем больше доходы, тем больше расходы.


Комментарии здесь излишни, настолько ясно видна экстраполяция капиталистических отношений, господствующих в обществе. Весьма показательно также, что комментаторы этой теории Дойч и Краус совершенно не замечают этого и, более того, считают, что высказанные Хомансом постулаты, в том числе и правила "распределенной справедливости", объясняют многие аспекты социального поведения [Deutsch, et а1., 1965, p. 112]. Они считают вполне естественным и нормальным рыночный подход к отношениям между двумя людьми, что видно из следующего высказывания: "Рассматривая любой акт, вполне релевантно думать о его стоимости для инициатора и вознаграждении или доходе для потребителя. Например, если А. просит В оказать ему помощь, то этот акт стоит А определенное количество единиц (в связи с признанием собственной неполноценности или неумения), и тот же акт вознаграждает В некоторым количеством единиц (признанием его превосходства); если В оказывает А какую-то помощь, то это будет что-то стоить В (плюс его затраты в связи с тем, что он откладывает свои собственные дела, помогая А) и вознаграждает А, которому он помогает определенным количеством единиц" [Op.Cit.,p. 115].


Так произошло своеобразное слияние двух, в сущности тождественных моделей: механического человека с его стремлением к удовольствию и бегством от боли и гедонистического (а фактически экономического) с его стремлением выиграть, а не проиграть на рынке "человеческих отношений" . Обе модели находят друг в друге взаимную поддержку и стимулируются конкретным социально-экономическим контекстом.


Их сочетание лежит в основе модели взаимодействия индивида и общества, которую можно было бы назвать моделью "пластичного человека". Согласно этой модели, наиболее ярко представленной идеями Б. Скиннера, человек есть полностью продукт внешних обстоятельств, влияния общества, результат воздействия поощрений за социально одобряемые реакции и наказаний за неодобряемые. Отсюда


Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 67


следует вывод: целенаправленно используя систему поощрений и наказаний, можно (и нужно) формировать человека по избранной модели. Само же общество изменится как результат формирования личностей нужного типа. Иными словами, начиная с правильной в общем (хотя и односторонней) посылки о том, что личность формируется обществом (правильнее было бы сказать - в обществе), Скиннер и сторонники "социальной технологии" по весьма своеобразной, но вполне понятной логике заключают, что причина несовершенства общества - несовершенство составляющих его индивидов. Именно этот идеологический поворот и объясняет искусственно стимулируемую популярность среди широкой публики в США идей Скиннера по преобразованию общества. По этой же причине бихевиоризм занимает ведущие позиции в различных теориях социализации и социального контроля [Рощин, 1976,1977].


Вместе с тем нельзя не признать, что Б. Скиннер - это лишь одно крайнее, наиболее консервативное крыло бихевиоризма. Не случайно МакДэвид и Хэрэри, оценивая статус бихевиористской ориентации в 1968 г. словами "значение растет" [McDavid J., et а1., 1968], в 1974 г. заявляют о том, что бихевиоризм "теряет свое лицо" [McDavid J., etal., 1974, р. 31].


Действительно, бихевиористская ориентация в настоящее время представляет собой весьма пеструю картину. В теоретическом плане можно выделить по крайней мере три основных направления: конвенциональный (или обычный) бихевиоризм (Халл, Миллер и Доллард, Маурер, Берлайн, Харлоу), радикальный, представляемый Скинне-ром и его последователями, и, наконец, выдвигающийся сейчас на первое место социальный (точнее, социального научения) бихевиоризм, который представляют А. Бандура и А. Стаатс.


Как известно, бихевиоризм в целом развивался по пути все более расширяющегося вторжения в схему "стимул-реакция" различных промежуточных переменных, и в настоящее время лишь радикальные бихевиористы защищают свою цитадель от наступлений "ментализ-ма". Однако самый большой шаг вперед (или, скорее, назад от догмы) сделали социальные бихевиористы, которые успешно конкурируют с представителями "гуманистской" психологии (А. Маслоу). Работая в основном с людьми, а не с животными, зачастую в условиях реальной жизни, а не только в стерильной обстановке лабораторного эксперимента, они не могли не обнаружить изъянов в жесткой и односторонней формуле "стимул"реакция". Установив истину, что человек - не только продукт внешних обстоятельств, но и активный их творец, они изменили парадигму одностороннего влияния "среда" индивид" на двустороннюю "среда"-="индивид".


68_____________ Опыт США: парадигма объяснения


К этому выводу социальных бихевиористов привели факты, свидетельствующие о ведущей роли в поведении человека таких факторов (или опосредующих переменных), как оценка возможных последствий своих действий, в том числе и весьма отдаленных; самооценка - возможная оценка другими; когнитивные процессы - короче, вся та "менталистика", которую и поныне отвергнет радикальный бихевиоризм. Именно по этой причине социальные бихевиористы оказались наиболее подготовленными к "психологическому" буму, характерному для США 70-х годов, к тому, чтобы выполнить роль "прикладного гуманизма". В настоящее время они лидируют в бурно развивающейся области методов самоконтроля, саморегуляции и самопрограммиро-вания. При этом прокламируются такие задачи: "Сделать человека свободным, инженером своей судьбы, ученым для себя, уметь противостоять давлению внешних обстоятельств" [Bandura 1962, р. 865]. Цитируемая здесь статья А. Бандуры "Теория поведения и модели человека" - весьма яркое свидетельство эволюции бихевиоризма и того как, обращаясь к практическим нуждам человека, психология вынуждена ставить вечные, философские проблемы, которые она раньше объявляла псевдопроблемами. "Размышления о природе человека неизбежно ставят фундаментальные вопросы о детерминизме и человеческой свободе", - признает А. Бандура [Op.Cit., р. 866].


Его статья также свидетельствует о том, как изменение регулятивной модели человека ведет к существенному изменению методологических основ всей ориентации. Социальный бихевиоризм поэтому в известном смысле представляет собой антитезу скиннерианству. В то же время нельзя не заметить, что, вооружая человека методами саморегуляции и самопрограммирования, социальные бихевиористы, за редким исключением, предполагают, что этот процесс должен происходить в условиях того же общества, без изменения его основ. Несмотря на критику идей Скиннера и в целом большой шаг вперед социальных бихевиористов, несмотря на весь их гуманистический пафос, они также исходят из того, что изменение общества должно начинаться с изменения личности. На деле "самопрограммирование" человека без изменения программы общества рано или поздно оборачивается еще более эффективной подгонкой личности к действующим социальным институтам, хотя субъективно (и иллюзорно) может осознаваться как результат самостоятельного выбора. По существу же это еще одна, но наиболее изощренная и замаскированная форма манипуляции. Собственно, в этом и состоит глубокий замысел изменения парадигмы бихевиоризма.


Подводя некоторые итоги развития бихевиористских моделей человека, общества и их взаимодействия, можно, видимо, отметить как


Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 69


общее явление "возвращение" в социальную психологию человека и человеческого. За последние два десятилетия особенно заметно, как постепенно объект исследований буквально навязывает в социальной психологии свою логику, лишая бихевиоризм одной опоры за другой, ставя перед неизбежностью выбора: внести в модель механического человека изгнанный ранее "ментализм", способность к оперированию символами, организации поведения при помощи знаков (Л.С. Выготский), познавательные процессы - или уступить место другой концепции, способной интегрировать все эти свойства. Вариант такой модели и был предложен так называемой когнитивной ориентацией, которая при объяснении поведения "делает упор на центральные процессы (например, аттитюды, идеи, ожидания)" [Shaw, et aL, 1970, p. 171]. Вся ориентация возникла именно как антитеза необихевиоризму и противостоит ему, как пишет Д. Озюбель, по следующим пунктам: "Бихевиоризм имеет дело с оперантным и классическим обусловлива-нием, а также механическим, инструментальным и дискриминационным научением, в то время как когнитивную теорию больше интересует образование понятий, мышление и приобретение знания.


Бихевиоризм основывается на изучении наблюдаемых реакций, в то время как когнитивная теория считает наиболее значительными научными данными так называемое менталистское содержание: познание, значение, понимание и другие виды осознаваемого опыта. Бихевиоризм исходит из того, что в основе психологических, или "когнитивных", явлений лежат в основном организмические процессы, в то время как когнитивная теория стремится определять когнитивные явления в терминах дифференцированных состояний сознания, существующих в связи с организованными системами образов, понятий в когнитивной структуре и когнитивных процессов, от которых они зависят" [Ausubel, 1965, р. 7].


Типом анализа для бихевиоризма является молекулярный анализ, в то время как когнитивная теория обычно использует молярный подход.


Бихевиоризм рассматривает генетически ранее происшедшие события как более фундаментальные по сравнению с событиями, происшедшими позже, в то время, когда когнитивная теория отвергает эту точку зрения.


Из этого сопоставления нетрудно заметить историческую связь когнитивной ориентации с гештальтпсихологией, которая возникла в общей психологии как реакция на атомистический подход к психике, господствовавший в Европе в конце XIX-начале XX в. Принципы гештальтпсихологии - рассмотрение частей в зависимости от целого, интегрирующего их по соответствующим законам, в значительной степени определили новую модель.


70___ Опыт США: нарадиг.ма объясчсчия


"Человек когнитивный" - существо, обладающее способностью к восприятию и переработке информации. Руководствуется в своем поведении субъективным образом действительности. Стремится к достижению внутренней связности, логичности, непротиворечивости картины мира.


Когнитивные элементы (когниции, знания) не всегда в эту картину вписываются, они находятся в непрерывном взаимодействии. Определенные типы этого взаимодействия (конфликт, противоречие, логическая непоследовательность, неопределенность взаимосвязи и т.п.) обладают мотивационной силой, побуждают к определенным действиям (поведению) [Heider, 1958, р. 195], направленным на возвращение всей когнитивной структуры в состояние равновесия. Поэтому для того, чтобы понять причины поведения человека, важнее выяснить не то, как познаются социальные явления, а как они взаимодействуют в когнитивной структуре [Zajonc, 1968, р. 391].


Таким образом, центральным объектом исследования становится не процесс отражения социальной реальности и не соответствие самого отражения отражаемому, а внутренняя трансформация и перестройка когнитивной структуры как самостоятельной сферы. В этом понимании чувствуется влияние феноменологии Э. Гуссерля с ее требованием выносить "за скобки" вопрос о происхождении феноменов сознания и их отношении к объективной, независимо существующей реальности. Очевидно, что фактически тем самым когнитивный человек "отождествляется с человеческим (индивидуальным) сознанием", оторванным от реального поведения. Сама реальность в исследованиях когнитивистов фигурирует только как знание о ней. В силу такого ограничения модель "когнитивного человека", пожалуй, единственная в социальной психологии (куда, строго говоря, ее можно отнести с большими оговорками), которая существует как бы сама по себе, без дополняющих ее моделей общества (в каком-либо из его проявлений) и взаимодействия индивида и общества.


Это, однако, далеко не означает, что модель "когнитивного человека" лишена идеологической подоплеки. Ее откровенно выраженная субъективно-идеалистическая платформа, с одной стороны, позволяет трактовать социальные процессы как детерминируемые сознанием, с другой - уповать на снятие психологического напряжения, вызванного конфликтом с действительностью, путем внесения в сознание "когниции", помогающих восстановить утраченное равновесие когнитивной структуры, попросту говоря, решать мерами пропагандистского воздействия то или иное реальное социальное противоречие.


Наконец, центральная идея когнитивных теорий о том, что человек всегда стремится к психологическому равновесию, представляет


Теория и мечгодо.чя/ия. Способы решения (U'IIO(IHI"I.\ ироб.чс.ч ... 71


собой проекцию социального равновесия, политической стабильности как всеобщего идеала. О том, что она далека от действительности, свидетельствуют и опыт повседневной жизни, и экспериментальные исследования, в частности Д. Берлайна, который показал, что человеку, напротив, свойственно стремление к нарушению равновесия и симметрии [Berlyne D., I960].


Кроме того, когнитивные теории выполняют свою идеологическую функцию уже тем, что исследуемая ими проблематика, несмотря на изучение восприятия "социальных стимулов", весьма далека от действительных, насущных проблем общества.


Сказанное выше можно проиллюстрировать на примере теории когнитивного диссонанса Л. Фестингера (1957 г.), которая породила наибольшее количество экспериментов, публикаций и диссертаций [Festinger, 1957]. Сам Фестингер следующим образом формулирует основные положения своей теории: "1. Между когнитивными элементами могут иметь место диссонантные, или "несовместимые", отношения. 2. Переживание диссонанса заставляет уменьшить диссонанс или избегать его увеличения. 3. Это давление проявляется в изменении поведения, когниции, а также избирательном восприятии новой информации и принятии новых мнений" [Op.Cit., р. 31].


В соответствии с теорией Фестингера, между двумя когнитивными элементами (X и У) диссонанс существует в том случае, если из Y следует не X. Если же Х следует из Y, то отношение определяется как "консонантное". Если Х и Y не связаны, они не релевантны относительно друг друга. Величина диссонанса, а также величина давления при уменьшении диссонанса между двумя когнитивными элементами увеличивается по мере увеличения важности или ценности этих элементов.


При описании процесса уменьшения диссонанса Фестингер проводит различия между когнитивными элементами, которые касаются поведения или чувств, или окружающей среды. Примером первого случая будет, по его словам, убеждение или знание того, что я сегодня выезжаю на загородную прогулку; примером второго - знание того, что идет дождь.


Согласно Фестингеру, диссонанс возникает в данном примере в том случае, если я отправляюсь на загородную прогулку, несмотря на то, что знаю, что идет дождь.


Таким образом, диссонанс рассматривается как противоречие между двумя знаниями, Фестингер подчеркивает, что знания о действительности, разумеется, более устойчивы к изменению, чем знания о поведении, поскольку легче изменить планы о том, что человек собирается делать, чем знание о вполне осязаемой реальности. Поэтому


72 Опыт США: парадигма объяснения


если все же человек решится выехать на загородную прогулку, то для того, чтобы уменьшить существующий между двумя когнитивными элементами диссонанс, он должен будет изменить один из них. И очевидно, что этим элементом будет знание о том, что он едет на прогулку. В этом случае вступает в действие механизм, сходный с тем, который Фрейд называл механизмом рационализации. Я, например, могу убедить себя в том, что дождь скоро закончится или в том, что мне необходимо выехать на эту прогулку по каким-либо весьма важным причинам.


В сущности теория Фестингера не вносит много нового в понимание хорошо известного факта, что человек стремится к внутренней согласованности картины мира. Причина, по которой эта теория стимулировала такое большое количество исследований, заключается совершенно в ином. Основное внимание в теории Фестингера уделяется последствиям принятого решения, которое производит определенные изменения в связанных друг с другом когнитивных элементах и тем самым ведет к появлению диссонанса и вызывает определенную напряженность, требующую своего разрешения. Фестингер высказывает гипотезу о том, что действие диссонанса проявляется в увеличении психологической привлекательности избранной альтернативы и в поиске дополнительных средств (например, новых когнитивных элементов), убеждающих в правильности выбора.


Перечисленные положения теории когнитивного диссонанса легли в основу предсказаний ряда так называемых "неочевидных фактов", т. е. фактов, противоречащих здравому смыслу и прогнозируемых лишь на основании логики теоретического рассуждения.


Примером может служить широко известный эксперимент Фестин-гера и Карлсмита, в котором авторы избрали в качестве рабочей гипотезы следующую: чем меньше вознаграждение, которое получит испытуемый за то, что он сделает, тем больше изменится его мнение о характере данной деятельности. Испытуемым предложили выполнить исключительно скучную работу, а затем попросили якобы "из уважения" к экспериментатору рассказать другим испытуемым о том, каким интересным и приятным был эксперимент, т. е. фактически обмануть. В одной группе испытуемых попросили сделать это за 1 долл.; в другой группе за то же самое заплатили 20 долл.; в третьей, контрольной группе вопрос об обмане вообще не затрагивался. Впоследствии были измерены установки испытуемых относительно проделанной ими монотонной работы. Выяснилось, что те, кто обманывал других испытуемых всего лишь за 1 долл., оценили эту работу как довольно приятную; испытуемые той группы, которые получили за обман 20 долл., а также контрольная группа оценили эту работу "ней-Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 73


трально", т. е. менее положительно по сравнению с первой группой. Иными словами, результаты этого эксперимента подтверждают весьма, казалось бы, неожиданную гипотезу: небольшое вознаграждение может оказаться более эффективным в изменении установки, нежели большое [Festinger, 1959].


Теория когнитивного диссонанса оказалась одновременно очень простой и "почти равной теории Фрейда по своей способности объяснить любые полученные данные" [Kiesler A., et а1., 1969, р. 236]. Этому в немалой степени способствовала нечеткость основных понятий: "когнитивный элемент", "диссонанс", а также искусственность экспериментальной ситуации, где испытуемый имеет ограниченный выбор, определяемый экспериментатором, в отличие от жизни, где спектр выбора гораздо шире. Все это в итоге привело к тому, что теорию когнитивного диссонанса "проверяли, модифицировали, применяли, ругали, принимали и отвергали" [Shaw, 1970, р. 215]. Может быть не столь яркой, но по существу такой же оказалась судьба и других теорий согласованности.


Каковы же причины создавшегося положения? Отвечая на этот вопрос, В. П. Трусов, экспериментально проверявший гипотезы когнитивного диссонанса, справедливо отмечает, что для исследователей когнитивного диссонанса характерно признание в качестве методологических оснований двух положений. Первое из них - идея Я. Пирса о том, что люди стремятся достигнуть состояния уверенности и избежать состояния сомнения. Достигнув первого, люди успокаиваются. В какой степени эта уверенность подкрепляется реальностью, не имеет значения. Тем самым игнорируется значение внешнего объективного мира. Вторым положением является кредо транзитной психологии: "найти инварианты поведения человека можно только в терминах доступного ему мира". В этом положении также на первый план выдвигаются субъективные критерии.


Попытка нахождения его инварианта в терминах "субъективной метрики" индивидов является тупиковой, поскольку отсутствуют объективные эталоны, критерии перехода от одной субъективной шкалы измерения к другой [Трусов, 1975, с. 16-18]. Для решения этой проблемы, равно как и объяснения факта переоценки альтернатив после выбора, необходимо выйти за пределы мира индивида.


Сделав шаг вперед по сравнению с бихевиоризмом, поднявшись, так сказать, на ступень выше модели человека механического, поставив в центр внимания когнитивные, мыслительные структуры, когнитиви-сты замкнули деятельность человека этими рамками. Правда, если у бихевиористов человек - существо реактивное, т. е. проявляющее активность в ответ на внешние стимулы (разумеется, мы сознательно огруб-74 Oiihliii С1ИЛ: чародч/ма оляснсння


ляем схему), то, например, в теории когнитивного диссонанса человек внутренне активен. Однако эта активность весьма специфична.


Фактически она представляет собой импульс к снятию внутреннего конфликта, вызванного неадекватностью выбора альтернативы, и, что особенно важно, этот внутренний конфликт разрешается преимущественно внутренними же средствами. Не случайно поэтому комментаторы теории когнитивного диссонанса усматривают ее значительное сходство с фрейдизмом [Kiesler A, et а1., 1969, р. 215].


Аполитичность, "камерность" проблем, несложность проверки гипотез и возможность формализации [Anderson N., 1968] обеспечили когнитивным теориям широкое признание к 1968 г. и наивысший авторитет в 1974 г. [McDavid, et а1., 1974]. Эту эволюцию когнитивной ориентации можно представить вкратце следующим образом. В конце 40-х - начале 50-х годов основной темой когнитивистской ориентации было познание социальных явлений. Изучались когниции о людях, событиях и т. п. Высказывались надежды на то, что, как только "основные направления сойдутся в проблеме представления" [Scherer М., 1954, р. 137], социальное поведение станет более понятным.


Для 60-х годов, однако, характерен, как уже отмечалось, акцент на внутреннем взаимодействии когнитивных элементов внутри замкнутой структуры. В 1968 г. Р. Зайонц, автор обзорной статьи по когнитивным теориям, предсказывал, что, вероятно, в третьем издании "Руководства по социальной психологии" можно будет говорить о синтезе основных тем предыдущих десятилетий [Zajonc, 1968, р. 391].


Судя по всему, этот прогноз в 70-е годы начал сбываться. Свидетельство этому - появление в 1972 г. книги Э. Стотлэнда и Л. Кэно-на "Социальная психология: когнитивный подход" [Stotland, et а1., 1972]. Они предприняли также фактически первую в американской социальной психологии попытку интегрировать на основе когнити-вистской ориентации разрозненные и полученные разными направлениями данные. Это, по их мнению, "возможно только на основе теории, которая отдает предпочтение опосредующим процессам индивида по сравнению с различными формами внешне наблюдаемого поведения" [Op.Cit., р.VIII]. Вместе с тем объектом исследования они объявляют поведение, понимаемое как взаимодействие эксплицитных и им-плицитных социальных стимулов, вызывающее когнитивную и пове-денческую активность индивида [Op.Cit., р. 27].


Авторы фактически пытаются интегрировать когнитивную и бихе-виористскую модели. Характерно, что для этого синтеза они заимствуют основные концепты из "любых областей психологии, кроме социальной" [Op.Cit., р. VIII]. Суть синтеза состоит в "применении когнитивных теорий научения к социально-психологическим явлениям"


Теория и методология. Способы решения осиоиных проблем ... 75


[Stotland, et а1., 1972, p. IX]. Основное понятие, вокруг которого строится вся теоретическая конструкция, - это понятие схемы, заимствованное Э. Стотлэндом и Л. Кэноном (по их же признанию) у английского невролога Г. Хеда, который объяснял, что такое схема, следующим образом: "... люди создают относительно абстрактные и поддающиеся генерализации правила, называемые схемами, относительно определенных, регулярно повторяющихся связей между явлениями. Эти схемы могут складываться на основе прямого опыта, наблюдения за другими людьми и прямых сообщений от них" [Op.Cit., р. 67]. Появление в 70-е годы подобного подхода весьма симптоматично. Это по существу признание недостаточности, частичности каждой из имеющихся моделей в отдельности, признание необходимости нахождения общей основы.


Вопрос, и весьма важный, состоит, однако, в том, возможен ли этот синтез "напрямую" или на какой-либо пограничной основе. Нам представляется вполне обоснованной точка зрения М. Ярошевского, что "неспособность соединить эти две важнейшие категории (образа и действия), разработать единую схему анализа психической реальности в неразделенности ее внутренне связанных компонентов явилась логико-исторической предпосылкой распада обеих школ - и гештальтиз-ма и бихевиоризма. Ложная методология - в одном случае феноменологическая концепция сознания (у гештальтистов), в другом - прагматическая, механобиологическая концепция поведения (у бихевиористов) - явилась непреодолимым препятствием для подлинно научного синтеза" [Ярошевский, 1974(а), р. 218]. В процессе дальнейших рассуждений о ходе логико-категориального развития он делает вывод (также вполне обоснованный) о том, что синтез этих двух аспектов исследуемой психической реальности предполагает включение категорий мотивации, социально-психологических отношений и личности. Особое место среди этих аспектов занимает, на наш взгляд, мотивационный, как отражающий столь необходимую для целостной модели человека психологическую, точнее, психодинамическую сторону. Введение этой грани, по крайней мере, привлекает внимание к новым возможным источникам активности индивида. В самом деле, в модели механического человека в необихевиористской ориентации источником энергии служит "оживший прошлый опыт", в модели "когнитивного человека" источником энергии служит внутреннее рассогласование познавательной структуры. Сама модель слишком "холодна", рационалистична, лишена внутреннего мотивационного импульса.


Образно говоря, на континууме "машина - человек" обе описанные модели можно разместить ближе к полюсу машины. Этот крен объяс-76 Опыт США: парадигма объяснения


няется тем, что социальная психология в США в первые десятилетия весьма остро реагировала на любые проявления старой болезни "ин-стинктивизма", отвергая концепции, построенные с учетом внутренних побудительных сил, как ненаучные. В значительной степени "подозрительное" отношение к психоэнергетическим и психодинамическим моделям было связано с общей реакцией социальной психологии как науки "антиметафизической" на фрейдистские концепции. Таким образом, концепция, которая могла бы претендовать на хороший прием, должна была представить мотивацию как детерминированную одновременно и внутренне и (что было особенно важно) внешне.


Мотивации необходимо искать свой источник вне индивида, но действовать внутри него, у него "под кожей". Этот логический парадокс попытался "разрешить" Левин своей теорией "поля".


"Человек психодинамический". Представляет собой динамическую систему субъект-объектных отношений с окружающей средой. Взаимодействие этих отношений определяет положение индивида или его движение в сети этих отношений в зависимости от общего баланса положительно или отрицательно субъективно оцениваемых свойств (валентностей) значимых объектов. Внешне наблюдаемые действия - проявление локомоции индивида в его психологическом жизненном пространстве. Для того, чтобы понять смысл этих действий, надо знать их функцию в более широкой структуре психологической картины мира индивида, поскольку психологические измерения объектов у двух индивидов могут значительно отличаться.


Сама модель, как видно из этого краткого описания, генетически восходит к гештальтпсихологии (идея зависимости части от целого, ограничение "поля" рамками индивидуального сознания). В то же время (и в этом то новое, что внес К. Левин) она разомкнута на среду, из которой черпает свой энергетический заряд. Большое значение во внешней среде имеют, согласно этой схеме, социальные объекты и, в первую очередь, другие люди. В исследованиях групповой динамики тем самым намечается соединение мотивационного аспекта личности с процессом общения, который, собственно, составляет ядро социально-психологического анализа.


Фактически модель психодинамического человека - это первое приближение к адекватной модели человека социально-психологичес-кого. В ней заложены идеи: о зависимости поведения индивида (части) от его положения в системе социальных отношений (целого), о необходимости изучения содержания субъективно-ценностного процесса отражения внешнего мира и прежде всего социального, о динамичности индивида как системы.


Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 77


Не все из этих идей были в дальнейшем развиты последователями К. Левина. Дело в том, что К. Левин, настаивая на необходимости изучения психологической реальности, действительно подчеркивал, что "описание ситуации должно быть скорее субъективным, чем объективным, т. е. ситуация должна описываться скорее с позиции индивида, поведение которого исследуется, нежели с позиции наблюдателя" [Deutsch, 1968, р. 417]. Вместе с тем он не отрицал, что ситуация имеет свое предметное объективное содержание, и не считал, что изучение психологического поля должно ограничиваться только им. Это видно из его слов о том, как должен начинаться анализ поля:

"... психолог изучает "непсихологические данные" для того, чтобы узнать, что эти данные означают для определения условий жизни индивида в группе. Только после того, как получены эти данные, может начинаться психологическое исследование само по себе" [Op.Cit., р. 446-447]. Впоследствии это требование К. Левина недооце-нивалось, что привело к замыканию психологического поля границами индивида. Это особенно характерно для последователей К. Леви-на - Ф. Хайдера и Г. Келли, на концепциях которых мы остановимся особо при анализе индивидуального обыденного сознания.


Для самого Левина характерна, напротив, разомкнутость индивида на среду, хотя и представленную психологически. Это особенно проявляется при анализе поведения индивида в группе, о чем могут свидетельствовать его указания на то, что исследование социального взаимодействия должно учитывать объективное взаимодействие индивидов в группе [Op.Cit., р. 447], ее влияние на индивида. Фактически именно переход от субъект-объектных отношений к субъект-субъек-тным и позволил Левину построить свою модель общества, которая фактически явилась аналогом модели группы. В свою очередь, модель групповой динамики представляла собой не что иное, как отражение реальных социально-исторических процессов, происходивших в современном ему обществе. Достаточно вспомнить исследования стиля руководства и разрешения конфликтов в группе. Если подойти к этим объектам исследования с точки зрения социальных процессов, происходивших в США в 30-е годы, то выявится зависимость их постановки от реального социального контекста. В частности, обнаружится, что исследование "психологического климата" и его зависимости от стиля руководства отражало общее для социальной науки внимание к проблеме налаживания "человеческих отношений", к тенденции патернализма в промышленности и национальному согласию в целом, хотя очевидно, что при этом понималось согласие на основе существующих социально-экономических отношений. Идеологическая приемле-мость модели бесконфликтной группы и бесконфликтного общества,


78 Опыт CIIIA: парадигма объясчепия


как бы далека она ни была от действительности, очевидна, поскольку причиной "еще имеющих место" конфликтов объявляется психологическая несовместимость, структура "поля" межличностных отношений, дефекты коммуникативных процессов и т. п.


Несмотря на то, что сам К. Левин всячески подчеркивал динамичный характер индивидуального психологического поля и призывал рассматривать всякое равновесие в этом поле как "квазистатичное" [Deutsch, 1968, р. 473], впоследствии, под влиянием гомеостатической модели общества, в центре внимания оказались преимущественно факторы, способствующие мирному разрешению конфликтов внутри социальной общности. Именно способы такого компромиссного разрешения конфликтов стали вторым основным (после исследования "наивной психологии") объектом изучения с позиций теории поля. Идео-логичность различного рода теорий разрешения конфликта буквально бросается в глаза. В своей статье "Теория конфликтов под вопросом" Э. Апфельбаум доказывает это весьма убедительно, выявляя в качестве исходного положения, лежащего в основе исследований конфликтов, идею о "принципиальном согласии конфликтующих сторон относительно общих целей и ценностей" [Apfelbaum, et al., 1976, p. 76], т. е. идею о том, что конфликт возникает лишь по поводу средств достижения якобы разделяемых всеми целей; обсуждение же существа этих целей, разногласие по их поводу считается запретным [Apfelbaum, et al., 1976, р. 78].


Таким образом, если для модели "когнитивного человека" характерно стремление к бесконфликтности картины мира, то для "психо-динамического человека" столь же характерно стремление к бесконфликтности отношений с другими людьми в группе и обществе. Это убеждение вплоть до настоящего времени выступает как центральная аксиома в исследованиях влияния группы на поведение и восприятие индивида. Весь пафос этого подхода - в признании слабости и беззащитности индивида перед социальной общностью, перед общественным мнением, перед тем, "что все говорят". И если в отношении материального мира человек еще может устоять в своем мнении, то его оценка мира социального (согласно этой позиции) почти полностью зависит от других.


Зависимость человека от внешнего социального окружения абсолютизирована последователями Левина, которые лишили индивида личностного мотивационного импульса, заменив его комплексом психологических реакций на реакции других.


Модель психодинамического человека приблизилась тем самым к известной модели "человека-локатора" ("ориентированного на других", по Д. Рисмэну). Она не смогла поэтому достаточно адекватно


Теория и методология. Способы рутсччя осчовныл чроб.чсм ... Т:)


выразить мотивационный аспект. Эту функцию с соответствующих позиций выполняет неофрейдистская модель. Она, в отличие от модели Левина, оказалась тотально (и внутренне и внешне) конфликтной.


"Психоэнергетический, человек" формируется в раннем детстве. При попытке разрешить конфликт между инстинктами и бескомпромиссной реальностью, в нем в этот период формируется эго - опосредующее звено между социальными ограничениями и инстинктом. Он находится в состоянии не только постоянного внутреннего, но и внешнего конфликта со своей группой и обществом, которые, в свою очередь, возникают как результат воспроизводства либидных связей индивида со своими родителями. Семья служит прототипом для всех последующих социальных связей, а родители - прообразом будущего лидера. Социальные институты - средство защиты человека от его собственных агрессивных, враждебных, бессознательных импульсов [Shaw, 1970, р. 239]. Его поведение детерминировано скорее генетическими и исторически предшествующими условиями, нежели актуальной ситуацией.


Оно регулируется распределением психической энергии в системе личности.


Теории, построенные на основе этой модели , немногочисленны и не пользуются (за исключением, быть может, теории социальной установки И. Сарнова) большим авторитетом. Для социально-психологических теорий этой ориентации характерно выделение какого-либо одного аспекта фрейдистской или неофрейдистской концепции. Так, например, Бион рассматривает группу как аналог индивида и наделяет ее поэтому собственными потребностями и мотивами {Ид), целями, механизмами их достижения (Эго) и пределами действий (Су-перэго). Она проходит на различных этапах через конфликты, связанные с особенностями развития [Op.Cit., р. 247-254]. Эти фазы детально изучаются Беннисом и Шеппардом. Мысль о том, что индивид проецирует на группу свой опыт отношений в семье, лежит в основе трехмерной теории межличностных отношений Шутца [Op.Cit., р. 255]. Согласно этой теории типы отношений людей в группе могут быть классифицированы на основе трех социальных потребностей: потребности к включению в социальную общность, потребности в контроле (жестом или словом) и потребности в положительной эмоциональной оценке (симпатии и любви). Атмосфера в группе зависит от способности и возможностей членов групп удовлетворять эти основные потребности. В целом в социальной психологии влияние идей фрейдизма и неофрейдизма невелико, несмотря на то, что сторонники этих направлений в последнее время уделяют больше внимания интерперсональ-80 Опыт CUIA: парадигма объяснения


ным связям. Оно никогда и не было особенно значительным, а в последние два десятилетия неуклонно уменьшается [McDavid J., et al., 1974, Hall etal., 1968].


Объяснение малой популярности модели "психоэнергетического" человека надо искать, видимо, не только в неопределенности терминов, трудности их операционализации, недоступности основных теоретических посылок для традиционных форм эмпирической проверки и т. п. [Shaw, 1970, р. 273]. Эта модель не смогла выполнить свою функцию, поскольку требовала возврата к старым, уже изжившим себя представлениям. Имея дело с социально-психологической реальностью, исследователи не могли не заметить недостаточности индивидуально-психологического подхода. Они были вынуждены обратиться к иным, нетрадиционным схемам при объяснении. К этому толкала логика самого объекта исследования - психического отражения системы социальных связей и отношений, социального в самом широком смысле, как процесса формирования отношения к миру, отношения, регулятивного для данной социальной общности.


В этой связи хотелось бы внести коррективы в тезисы М. Ярошев-ского о том, что 1) "реальность, воссоздаваемая в образе, так же мало зависит от межсубъектных отношений, как и от познавательных способностей отдельного субъекта". [Ярошевский, 1974(а), р. 415], и что 2) "исходные средства для анализа тех превращений, которые претерпевает восприятие в процессе межличностного общения, социальная психология не может почерпнуть ниоткуда, кроме общей психологии" [Op.Cit., р. 424].


Во-первых, если речь идет об объективной реальности, то она действительно независима, но если мы говорим о ее образе, т. е. как бы "воссозданной", субъективно опосредованной действительности, о картине мира, которой руководствуются люди, то она как раз очень зависит от межсубъектных отношений. Подтверждением этому могут служить бесчисленные примеры формирования специфического видения мира у классов, профессиональных и других социальных групп. Поэтому, во-вторых, социальная психология в общей психологии как раз и не может найти исходные средства для анализа превращений, которые проходит восприятие в процессе межличностного общения.


Общеизвестны те искажения и метаморфозы, которые претерпевает объективная социальная реальность в процессе ее коллективного отражения. Поэтому если не толковать эти искажения "просветитель-ски" как заблуждения, а попытаться понять их генезис и функции, то абсолютно необходимо выйти за рамки индивидуального сознания. О том, что, замыкаясь рамками индивидуального сознания и поведения, нельзя понять социально-психологическую специфику, свиде-Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 81


тельствуют бихевиористская и когнитивная модели. Особенно показательна последняя. Перенеся из гештальтпсихологии модель организации восприятия социально нейтральных объектов, когнитивисты выхолостили человеческое, социальное содержание процесса восприятия социального мира и получили безжизненную схему. Подход К. Левина при всех его недостатках представляет плодотворный шаг вперед именно потому, что предполагает анализ индивида в группе и в зависимости от группы, т. е. рассматривает его социально-психологически.


Главное затруднение состоит, однако, в том, чтобы найти ту реальность, которая была бы именно социальной, а не только индивидуально-психологической. В современной американской социальной психологии были такие попытки. Одна из них, в отличие от всех предыдущих, идет от социологии к психологии. Именно в социологии сложилась модель "ролевого" человека.


"Человек ролевой" - носитель, исполнитель ролей. Учится их исполнять, включаясь с момента рождения в социальную коммуникативную сеть, в процессе взаимодействия, отличающего человека от животных тем, что оно опосредовано использованием символов и предполагает их интерпретацию участниками взаимодействия. Процесс научения ролям проходит три стадии: имитации роли, игры в роль и ролевого исполнения. Например, на первой стадии ребенок имитирует внешнее поведение взрослых (например, "читает" газету, не умея читать), на второй играет в продавца, мать, почтальона и т.п.; на третьей учится смотреть на себя как на носителя ряда ролей и интернализирует так называемого генерализованного другого, представляющего совокупную точку зрения ближайшего социального окружения. В результате в человеке формируется способность посмотреть на себя со стороны, стать объектом рефлексии, руководить собой в своих действиях, которые предполагают совместные действия с другими людьми и направлены на значимые и для них (а не только для него) объекты. Общество представляет собой результат таких взаимодействий, зафиксированный в социальных институтах, основной из которых - семья, первичная социальная ячейка. Взрослый человек занимает определенные позиции внутри социальной системы, с которыми связаны определенные нормативные ожидания относительно его поведения. Сами позиции столь же независимы от их конкретного исполнителя, сколько и ожидания, предъявляемые к его действиям.


Так же, как и все предыдущие модели, и эта состоит из основных постулатов Ч. Кули и в особенности Дж. Мида, заложившего фундамент весьма разномастной ныне ориентации, получившей название


82 Опыт С111Л: 1lff)nf)ч?.'ч( объяспсччя


символического интеракционизма'. Не претендуя на сколько-нибудь подробное изложение взглядов Дж. Мида°', мы остановимся лишь на тех из них, которые имеют отношение к проблеме эволюции модели человека в социальной психологии.


Вначале может показаться странным, почему возможно говорить об эволюции применительно к концепции Мида, коль скоро она была изложена более 40 лет назад. Однако если учесть, что в последующие годы символический интеракционизм как бы обрел второе дыхание, то, видимо, логично поставить вопрос о причинах этого возрождения. При тщательном анализе оказывается, что Мидом были сформулированы положения, которые ныне оказались весьма актуальными. Так, например, в свое время Мид энергично, выступал против двух основных установок ортодоксальной бихевиористской доктрины - индивидуализма и антиментализма [Op.Cit., р. 294]. Сейчас необихевиори-стская модель продвинулась далеко вперед по пути признания роли опосредствующих переменных, и в этом смысле современный социальный бихевиоризм в значительной степени сливается с теми аспектами доктрины Мида, которые побудили его назвать свою концепцию также социальным бихевиоризмом. Мысль Мида о том, что анализ человеческого поведения невозможен только на основе внешне наблюдаемого поведения, что необходимо проникать в суть опосредствую-щих когнитивных процессов, была подтверждена когнитивной моделью и теорией поля К. Левина, доказавшего плодотворность исследования субъективного мира индивида, "наивной психологии". Левин же подтвердил идею Мида о том, что источником мотивации может быть групповая динамика, хотя бы и в форме нарушения внутреннего равновесия. Мид фактически первым поставил вопрос о кардинальном изменении подхода к индивидуальному сознанию, о необходимости идти к его анализу от общества.


Наконец, Миду принадлежит еще одна ценная и перспективная идея - активности, мотивированной не только внешне (в духе К. Левина), но и внутренне, модель, которая может стать альтернативой неофрейдистской психоэнергетической модели. Она содержится в сложной и не вполне ясно выраженной самим Мидом конструкции, для описания которой он использует три различных термина: "самость" ("Self"); "социальное Я" ("Me"), генерализованный другой или оценка меня другими, образ меня, мой образ в сознании других и личное индивидуальное "Я" ("1"). Их взаимоотношение таково: "Self" состоит из "1" и "Me".


"Me" представляет собой, как уже говорилось, инкорпорирование другого внутри индивида, организованный набор установок и определений, экспектаций или просто значений, разделяемых данной груп-Теория и методология. Способы решения осноаныл' проблем ... 83


пой. В любой данной ситуации "Me" включает генерализованного другого и зачастую какого-либо конкретного другого [Meltzer, 1972, р. 10].


"I" - это импульсивная тенденция индивида. Это начальная, спонтанная, неорганизованная сторона опыта человека. Она, таким образом, представляет собой ненаправленные тенденции поведения индивида.


Каждый акт, под которым Мид понимает как наблюдаемые, так и скрытые от наблюдателя аспекты поведения, начинается в форме "1" и обычно заканчивается в форме "Me". Это объясняется тем, что "1" представляет собой начало действия, которое впоследствии попадает под регулирующий контроль определений и экспектаций других ("Me").


"1", таким образом, дает энергию действия, толчок, представляет собой некое мотивирующее начало, в то время когда "Me" придает направление этому акту. Таким образом, человеческое поведение рассматривается как постоянная серия инициаций актов со стороны "1" и обратного действия на этот акт, т. е. управление этим действием со стороны "Me". Весь акт представляет собой результирующую этого взаимодействия.


У Мида мы находим по поводу отношения "1" и "Me" ряд очень интересных мыслей, которые еще не стали предметом внимательного анализа. Если представлять себе конструкцию "Self" механически, как это делают некоторые интерпретаторы Мида [Kuhn Т., 1962, Kuhn М., 1972], то тогда действительно трудно понять смысл введения Ми-дом компонента "1", поскольку "Self" в его представлении формируется как процесс интернализации генерализованного другого - "Me". В то же время Мид совершенно недвусмысленно объясняет необходимость введения элементов спонтанности, индивидуальности, сконцентрированных в "1", как необходимых для описания роли индивидуальности в более широком социальном процессе.


Он говорит: "Тот факт, что все "Self" конституируются социальным процессом и представляют собой его индивидуальные отражения... ни в коей мере не может считаться несопоставимым или противоречащим тому факту, что каждое индивидуальное "1" имеет свою собственную особую индивидуальность, свою собственную уникальную структуру" [The social psychology of G. H. Mead/ Ed. by A. Strauss, - 1956, p. 229-230].


Поскольку каждое индивидуальное "1" в рамках этого процесса отражает его в своей организационной структуре в целом со своей особой уникальной точки зрения, оно тем самым представляет собой неповторимый аспект и перспективу всей социальной структуры, которая отражается в организации любого индивидуального "1", находящегося внутри этого процесса. Это напоминает каждую монаду в универсуме Г. Лей-84 Опыт США: парадигма объяснения


бница, которая отражает этот универсум со своей точки зрения и таким образом отражает особый аспект или перспективу этого универсума.


"1", будучи спонтанным проявлением, представляет основу для новой творческой деятельности. "Me", выполняя регулирующую функцию, направляет индивида в сторону конформного и организованного действия. Таким образом, при действии этих обоих аспектов мы имеем налицо, с одной стороны, социальный контроль, а с другой - возможность инновации [Symbolic interaction/ Ed. by J. Manis, et al., 1975, p. 148]. Из этой картины следует, что индивид, получая в результате своего воспитания в процессе символического взаимодействия возможность посмотреть на себя со стороны, способен автономно направлять и контролировать свое поведение. Вместо того чтобы быть подчиненным всем тем влияниям и импульсам, которые он испытывает на себе и которые поступают из внешней среды, он может стать активным агентом инициируемого лично им действия.


Таким образом, "1", которое отдельные интерпретаторы Мида [Meltzer et al., 1972, р. 21] понимают как избыточный, ненужный элемент, действительно является таковым, но совершенно в другом смысле, а именно в том, что он представляет собой потенцию, абсолютно необходимую для развития общества, для критического отношения к тому, что Мид называет "Me", - устоявшейся принятой системе взглядов. Отметим при этом, что "1", по Миду, - компонент не только врожденный, но и сформированный в процессе общения. Это тоже отражение действительности, но действительности реальной, актуальной, а не той, которая уже стала достоянием истории и зафиксировалась в различного рода знаковых формах, общепринятых стандартах и образцах. Таким образом, диалог между "1" и "Me" есть не что иное, как поиск нового решения старых проблем. Собственно, в анализе функции этого компонента и надо искать ответ на вопрос, "для чего нужна психика обществу?" Если этот компонент снять, то человек может вполне обойтись и без психики, поскольку в этом случае ему не остается ничего иного, кроме как быть "носителем ролей", ролевым человеком.


После смерти Мида развитие его идей пошло по двум направлениям, которые обычно называют гуманистическим и сайентистским. Первое представлено так называемой Чикагской школой Блумера, второе, известное как Айовская школа символического интеракционизма, вдохновлялось идеями М. Куна. Несмотря на то, что обе школы разрабатывают одну и ту же концепцию, их позиции по целому ряду вопросов зачастую диаметрально противоположны. Основное разногласие между ними касается методов исследования и верификации гипотез и идей Мида. Расхождение в области методологии или,


Теория и методология. Способы решения основных проблем ... 85


точнее говоря, в области методов исследования связаны с оценкой относительных достоинств феноменологического и операционального подходов, а также понятий и терминов, которые должны использоваться при анализе поведения.


Основная идея Блумера, который продолжает традиции Мида, состоит в том, что социальная наука по своим методам должна отличаться от точных наук. Отсюда следует вывод о том, что основой для методологии изучения поведения человека должен быть принцип "проникновения в опыт действующего (и, добавим, наблюдаемого. - П. Ш.) человека" [Blumer, 1939]. По мнению Блумера, исследователь человеческого поведения должен увидеть этот мир так, как видит его испытуемый, поскольку поведение последнего определяется его собственной интерпретацией действительности. Проникнуть в эту интерпретацию невозможно без интуитивного понимающего подхода [Symbolic interaction/ Ed. by J. Manis, et al., 1975, p. 46]. По мнению Блумера, именно этот интуитивный подход может дать гораздо больше, чем принцип соблюдения правил объективной или межисследо-вательской верификации. Кун, напротив, в своей последней статье характеризует как самое значительное достижение своей школы демонстрацию того, что "основные идеи символического интеракционизма могут быть операционализованы и успешно применены в эмпирическом исследовании" [Kuhn, 1972, р. 47].


Поэтому основным материалом в школе Блумера являются отчеты испытуемых о причинах своего поведения, а также разработка различных способов интерпретации этих отчетов. В Айовской же школе основным инструментом исследования является разработанный Таке-ром тест "20 суждений" (он также называется тестом "Кто я такой?").


В то время как Блумер стремится выявить ту часть "Я", которую Мид называл "1", инноваторское спонтанное индивидуалистическое начало, Кун ради эффективности своего метода стирает это различие и по существу изучает не что иное, как установки, аттитюды человека относительно самого себя. Это позволяет ему операционализиро-вать некоторые концепты Мида, построить технику эмпирического исследования (в настоящее время таких исследований проведено около 100) и тем самым "приобщиться" к той части социальной психологии, которая имеет наибольший авторитет в США. Для Куна компонент "1" по существу исчезает и остается только "Me", т. е. совокупность ролей, позиций, усвоенных индивидом. Фактически он тем самым переворачивает концепцию Мида, ибо склонен рассматривать человека не как инициатора своего поведения, а как пассивный объект социального воздействия. В результате, как говорят Мельцер и Пет-рас, "в то время как у Блумера представление о человеке диктует ме-86 Опыт США: парадигма объяснения


тодологию, у Куна методология диктует образ человека", [Meltzer, et а1., 1972, р. 47].


Одна из идей Мида положила начало новому направлению социальной науки, получившему название этнометодологии. Этот термин был предложен Г. Гарфинкелем.


Исследователи, работающие в этой области, изучают способы объяснения людьми своих повседневных действий, поступков в обыденной жизни, иными словами, способы интерпретации действительности, которые опосредуют их действия [Garfinkel, 1972, р. 357]. Это направление имеет самый непосредственный выход в проблематику феноменологии, поскольку этнометодолог стремится раскрыть "методы", которые люди используют в своей повседневной жизни при "конструкции социальной реальности", формировании представлений о действительности [Op.Cit., р. 358]. Собственно, центральная идея, которой вдохновляется этнометодология, состоит в том, чтобы выявить "способ, каким люди понимают, что происходит у других людей в голове" [Op.Cit., р. 359]. Не имея возможности подробно останавливаться на анализе этого весьма интересного и, на наш взгляд, перспективного направления, отметим лишь, что развитие идей символического интеракционизма так или иначе подтверждает мысль о необходимости исследовать закономерности формирования у людей представлений об окружающей их действительности, иными словами, о необходимости исследования регулятивного аспекта психики, той картины мира, которой руководствуется человек.


В настоящее время в ситуации теоретического кризиса идеи Мида привлекают пристальное внимание как возможный вариант синтетической модели. Отметим при этом попытки сопоставления концепции Мида с марксистской концепцией человека. Их сходство усматривается в следующих пунктах. Во-первых, в том, что у Маркса и у Мида "Я", или человек, предстает не как набор неизменных свойств или характеристик, а как результирующая социальных отношений; во-вторых, в том, что у Маркса и у Мида сознание тесно связано с языком, т. е. семиотической, символической системой, и главным образом с тем, что Маркс называл "практическим разумом", языком, вплетенным в повседневную деятельность [Israel, 1972, р. 123]; в- третьих, в том, что человек у Маркса и у Мида не только объект, но и субъект действия.


Действительно, между концепциями Маркса и Мида в упомянутых пунктах существует определенное и весьма существенное сходство. Принципиальная разница между ними состоит, однако, в том, что Мид, как неоднократно уже отмечали марксистские исследователи, понимает общество как систему взаимодействия на уровне символов, практи-Теория ii методология. Способы р"чч"'чия оспониыл' чроб.чсм ... Ю


чески не прослеживая ее связи с реальной действительностью, с тем, что в марксистской теории общества понимается как базис общества.


В результате сущность деятельности человека, определяющей любое символообразование, равно как и самих символов, не раскрывается. В итоге не остается другой альтернативы, кроме поиска причины поведения людей в индивидуальных способах интерпретации этой символической действительности. Вместе с тем необходимо признать также значимость этой субъективной интерпретации, ибо независимо от ее адекватности она тем не. менее регулирует поведение людей, и в этой связи необходимо привлечь внимание социальных психологов к этой еще, к сожалению, мало изученной проблеме коллективного создания общезначимого субъективного образа объективной реальности.


Есть принципиальная разница во взглядах Маркса и Мида и в их трактовке сущности человека как совокупности общественных отношений. Она состоит главным образом в том, что Маркс понимал общественные отношения значительно шире, нежели социальные отношения в смысле связей человека с другими людьми. У Маркса это не только наличные контакты и взаимодействия, но и фиксированные в социальных институтах формы и способы связи с действительностью. У Мида же "Self" можно рассматривать как отношения между индивидом - объектом действий других, в особенности "значимых других", и его окружением и одновременно как отношения между индивидом и его собственными действиями, направленными на то же социальное окружение [Op.Cit., р. 125]. Иными словами, у Мида речь идет о конкретном человеке и его главным образом межличностных отношениях, которые рассматриваются на уровне "человеческих отношений", симпатии, антипатии и т.п., не вплетенных к конкретную деятельность, т. е. у Мида акцент смещен на социально-психологические аспекты социального взаимодействия.


Допустима ли такая трактовка человека? Нам представляется, что на этот вопрос можно ответить утвердительно, если включить модель Мида в более широкий контекст отношений, предлагаемый марксистской концепцией. Для социальной психологии отношения конкретного человека с другими конкретными людьми действительно составляют ядро всей проблематики. Таким образом, сопоставление идей Маркса и Мида в этом плане не лишено смысла.


Наибольшее сходство обнаруживается в трактовке человека как активного деятельного субъекта, способного к целенаправленному изменению действительности. У Маркса представление об активности человека развивается вплоть до мысли о том, что индивид и общество "воспитывают" друг друга при всей их несоизмеримости. У Мида ин-88 Опыт CILIA: парадигма объяснения


дивид хотя и усваивает (особенно в детстве) роли, задаваемые ему обществом, но усваивает все-таки сам. Кроме того, впоследствии его индивидуальность, сосредоточенная в "1", позволяет ему выступить в качестве активного субъекта социального действия, внести изменения в свою жизнь и жизнь окружающих людей. Однако, по глубокому замечанию К. А. Абульхановой, "проблема (общественного способа существования индивида) не может быть решена ни в том случае, когда принимается во внимание только активность индивида (его деятельная сущность в широком смысле слова), способность изменять наличные обстоятельства ситуации, людей, создавать предметы и т. д., ни в том случае, когда за основу берется объективное только как не зависящая от субъекта логика жизнедеятельности даже во всей совокупности ее существенных определений. Основание для вычленения специфики психической деятельности индивида в качестве субъекта связано с поставленным К. Марксом вопросом: каким образом обстоятельства изменяют людей и вместе с тем люди изменяют эти обстоятельства.


Сущность психического связана с тем, что психика оказывается средством или способом, "органом", который опосредствует этот процесс взаимодействия индивида со всеми "обстоятельствами" его жизнедеятельности, включая в них и людей, и события, и всю человеческую культуру в целом. Она опосредствует этот процесс и в том смысле, что от нее зависит, как изменится или останется неизменным индивид под воздействием этих обстоятельств" [Абульханова, 1973, р. 134].


Кардинальной важности проблема состоит в том, чтобы раскрыть суть этого процесса опосредствования, т. е. показать, как именно психика опосредует взаимодействие индивида и общества. Вся трудность решения этого вопроса в том, чтобы определить ту сферу, в которой происходит опосредствование. Она должна быть одновременно социальной, т. е. включать других людей и, следовательно, быть шире индивидуального сознания, и психологической, т. е. не выходить за пределы индивида, чтобы оставаться локализованной в его психике.


Эта задача напоминает отчасти проблему внутренне-внешней мотивации, которую решал Левин. Мид сделал шаг вперед по сравнению с Левиным, введя в свою схему понятие символического взаимодействия, факторы языка и общения, но остановился перед решением существа проблемы, замкнув искомую нами сферу пределами "Я". Он попытался представить "Я" как постоянный диалог общественного "Я" (Me) с "Я" индивидуальным ("1"), в котором рождаются проекты социальных изменений, но сохранил дихотомию индивид - общество. Символическое взаимодействие стало у него самодовлеющим. Из него выпал предметный мир и остались только межличностные отно-89


шения по поводу их же самих. Фактически Мид ограничивается сферой субъект-субъектных отношений, тогда как задача заключается в нахождении места психики в отношении субъект-объектном.


Эта задача была решена Марксом, который задолго до Мида анализировал социальную систему как систему, функционирующую благодаря действиям людей, наделенных психикой и сознанием, но он рассматривал сознание под особым углом зрения. Суть переворота, произведенного Марксом в понимании механизмов сознания, состоит в том, что в качестве опосредующего звена в отношении "субъект-объект" он ввел систему объективных социальных связей и отношений. В результате действия этой системы, как показал на примере анализа товарного фетишизма Маркс, в обществе возникают "объективные мыслительные формы", говорящее и записанное в этих формах общественное сознание (смыслы, предметные значения, символика), формы, в которых субъект фиксирует и переживает свой социальный опыт, далеко не всегда проникая в его реальные механизмы и генезис. Маркс называл эти формы "превращенными" и показал, как они порождаются системой материальных социальных отношений, выполняя роль средства самореализации и самодвижения в деятельности индивидов [Мамардашвили М.К., 1968].



6792902538949851.html
6793031910996496.html
6793099286469068.html
6793184097311913.html
6793265790690917.html